Следуй за белой совой. Слушай своё сердце - Анастасия Геннадьевна Ермакова

– А другой мудрый человек… Из ваших… сказал:

Я вздрогнула, испугавшись своей мысли. Но не отвергла ее.

Я ничего не поняла за эти дни.

– Ничего… – прошептала я, не в силах поднять глаза на Ариндаса.

– Вам и мне нужно выспаться этой ночью. Сейчас погасят фонари. Вам лучше вернуться в дом.

Я чувствовала, что что-то происходит. Сейчас, в эту секунду. Внутри моего сердца.

Ариндас поднялся из-за стола и посмотрел на меня:

– Пойдемте… Или… Хотите, мы можем ? – его голос почему-то дрогнул. остаться

– Остаться… ? – медленно проговорила я, чувствуя, как по телу пробежал холодок. здесь

Я должна была сразу понять. Но я поняла только сейчас. В это мгновение.

– Проводите меня, – сказала я, глядя в серые глаза моего спутника. – Да, ! идемте со мной

Он усмехнулся:

– Я пьян, а вы хотите, чтобы я провожал вас! Ну что ж, как хотите.

Я вспомнила его тихую песню в сонном поле.

Я вспомнила Свет в его глазах. И звезды. Там, в моем мире.

Я вспомнила Олега. И «Серпуховскую». И восемь вечера.

И шесть чудес Тьмы. Почему Тьмы?

Потому что Тьма – это только отсутствие Света.

Отбрось все лишнее и слушай свои шаги. И шаги своего спутника. На дороге из Темноты к Свету.

Это и есть та музыка, которая заставляет твое сердце биться быстрее. Это и есть те мысли, что наполняют твой разум, когда тебе хочется быть ветром, и солнцем, и звездами, и всей Вселенной. Это и есть тот голос, который ты слышишь в тишине безмолвного летнего рассвета и в ласковом ночном шорохе волн.

Это и есть Мечта, которая всегда в твоем сердце.

Это седьмое чудо.

А может быть, и нет никаких чудес. А есть только Вера, заставляющая нас идти дальше. Время, которое напоминает нам о том, кто мы. Мечта, направляющая нас на дороге к Истине. Есть Добро, которое мы так хотим видеть в глазах окружающих нас людей. И Свет – такой далекий и такой близкий.

Но еще есть то, что наполняет смыслом каждое из этих простых слов и превращает их в живые частицы Вселенной. И имя этому главному чему-то… Любовь.

Мы шли по уже почти темным улицам. Мне было невообразимо хорошо. И спокойно. Как никогда.

Ариндас напевал какие-то шутливые песенки без всякого смысла о старых рыцарях, купцах, о простых горожанах, о войне на Восточной границе.

Я так и не поняла, в каком времени (по нашей аналогии) мы находимся, я ничего не знала о какой-то Восточной Заставе, а Ариндас, захмелев от выпитого вина, дурачился и шутил о своем не понятном мне мире, но мне было хорошо.

В какое-то мгновение город внезапно осветился словно вспышкой гигантской молнии. Мы остановились. Я замерла от восхищения.

Небо на несколько секунд стало другим. Живым. Звездным.

Я даже вздрогнула от странного ощущения нереальности, а точнее – реальности этих звезд.

– Что это? – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от уже меркнущего и темнеющего неба.

– Фосфор. Стражники заряжают пушки специальными, смазанными фосфором шарами и стреляют – получается похоже…

– На что? – спросила я и с удивлением взглянула на Ариндаса.

Он смешался.

– На что? – переспросил он, понимая, что сказал что-то лишнее.

– Вы ведь никогда не видели наших звезд? – сказала я и улыбнулась.

Он покачал головой и, тоже улыбнувшись, сказал:

– Я читал о них.

Я посмотрела на него, смутно чувствуя, что он лжет сейчас.

Но я не стала с ним спорить.

Мы двинулись дальше.

– Выспитесь сегодня хорошенько, – сказал Ариндас, когда мы подошли к моему дому.

– Завтра мне нужно будет работать с монолитом? – с тревогой спросила я, глядя на серую каменную стену дома, угрюмо освещенную тусклым фонарем.

Он молчал. Я посмотрела на него вопросительно.

Он тоже посмотрел на меня, и в его глазах блеснул бледный свет уличного фонаря. И потух.

– Фонари погасили. Уже поздно, – наконец произнес Ариндас и оглянулся на пустеющую постепенно улицу.

– Если хотите… – вдруг сказал он, – можете поработать с монолитом.

Я вздрогнула.

– Что?

Все это происходит здесь. Я могу выбирать пути. Как в игре.

От меня зависит, какой будет следующий ход. Я могу расшифровать монолит, чтобы попасть обратно.

И это просто оболочка. Нужно выполнить какое-то задание, чтобы открылся выход.

И монолит здесь ни при чем. Это может быть что угодно.

Но я совсем забыла, что мне нужно попасть туда… В Свет…

Мне нужно?

И он это знает. Знает, что монолит – это лишь одни из порталов или выходов. А может, входов.

О чем же он говорил с Нойфьордом?

– Сколько время? – вдруг резко спросила я, бросив взгляд на башню с часами.

– Уже 12 часов.

Я побледнела.

– Ночи… или дня?

Ариндас отвернулся куда-то в сторону:

– Здесь не бывает дня.

– Во сколько мне нужно быть у монолита?

– В шесть.

Значит, у меня еще шесть часов на сон. Час на монолит. И час… даже меньше на то, чтобы понять. Где я. И что мне нужно.

– До завтра, – услышала я сквозь какую-то завесу голос Ариндаса.

Сейчас этот голос прозвучал так холодно, непоколебимо… и так знакомо.

Жуткое чувство того, что все должно быть именно так, прокололо сердце и ударило в мозг.

Это было осознание судьбы. Судьбы, которую мне дали увидеть со стороны.

Вот я. Стою здесь. А вокруг ночь.

И он.

Повинуясь внутреннему порыву, переполнившему вмиг мое сердце, я сделала несколько шагов к Ариндасу. И остановилась. Он быстро подошел ко мне совсем близко.

Сталь его глаз блеснула в сантиметре от моих. Я почувствовала прикосновение его холодных губ к своим губам.

Уже несколько мгновений спустя он быстро удалился в сумрак пустеющей улицы.

Я вернулась в комнату и легла.

Я засыпала, а по щекам катились слезы.

Потому что, засыпая, я почти слышала, как в углу тихо играет радио.

Потому что я почти чувствовала, как на краю постели, около меня, устраивается спать мой теплый полосатый кот.

Потому что ночь заканчивалась и скоро наступит рассвет.

И всегда вслед за ночью наступает день. И темноту сменяет свет. Так было.

И так будет. Все есть во всем.

Ровно в шесть я была у монолита, а в семь надпись была расшифрована.

Нойфьорда не было, и только Ариндас все это время находился рядом. Когда я отошла от монолита, он подошел ко мне и тихо сказал:

– Пойдем.

И мы снова пошли прочь от города. Той же самой дорогой, которой тогда он привел меня сюда.

Мы ничего не говорили, и, казалось, оба ни о чем не думали. Просто шли и слушали тихие голоса ночи.

Потом он остановился и посмотрел на меня. Тихо пропел:

Жестокое время. Оно недвижимо. Идем вдоль него – мы.

Струи Света и вихри Темноты окутывают нас на этом пути.

И никто не знает настоящего.

Есть только будущее. Или прошедшее.

Жестокое время.

Оно недостаточно жестоко для тех, кто не знает о нем ничего.

Для тех, кто забыл, что оно есть —

Для нас.

Мы придумываем себе любовь и страх, мечты и желания.

Мы уже не хотим знать настоящее.

Мы еще слишком беспомощны.

Мы уже слишком ничтожны.

Но есть теплая летняя ночь.

Есть бескрайний зеленый луг с сонной, еле движимой вечерним прозрачным ветерком травой.

И огромное пугающее Небо. Космос.

Есть чьи-то близкие, спокойные глаза.

Он был очень красив в эту минуту. Его большие серебряные глаза светились странным грустным блеском, и мне показалось, что я уже когда-то видела эти глаза.

Сердце сжалось в груди. Мне было очень больно. Больно оттого, я поняла. что

Он спокойно и ясно глядел на меня. Он чувствовал, наверное, то же самое.

– Почему? – прошептала я. – Почему ты не сказал мне? – ком подступил к горлу, я почти не могла говорить.

– Ты должна была сама это понять. Теперь ты сможешь вернуться.

– Игорь!.. – воскликнула я. – Ты же знаешь, что я